Виктория и Алексей Варгины

Глава 14

ПРО ТО, КАК МУЖИК ДОМОВОГО ПЕРЕХИТРИЛ

За завтраком Лёнька думал о писателе Мойдодырове: хорошо это или плохо, что он появился в деревне? И всё выходило — плохо. Лёнька представлял, как они с Акимычем пойдут в лес, а писатель увяжется за ними. Дед станет отвечать на бесчисленные вопросы Мойдодырова, а Лёнька окажется третьим лишним. Или писатель подружится с бабкой Пелагеей и через неё подберётся к Акимычу. В таком случае Лёнька опять останется в стороне.

Мальчик взглянул на бабушку, которая привычно домовничала в кухне и даже не подозревала, какая беда нависла над Лёнькой.

— Ба, — сказал мальчик, — тот писатель, что вчера приехал, всё к Акимычу приставал…

— Это зачем?

— Хочет, чтобы Акимыч ему самое интересное рассказывал: про деревню, про лес…

— Ну и что! — беспечно ответила бабушка. — Он же городской, ему интересно, как мы тут живём.

— Ничего ему не интересно! Он хочет сказки сочинять, а без Акимыча у него ничего не получается.

Бабушка отставила свою стряпню и подошла к Лёньке.

— Ты чего, Лёнюшка? Может, он тебя обидел, этот писатель? Или ты его к деду приревновал?

От последнего слова Лёнька густо покраснел и сунул в рот пирожок, чтобы не отвечать. Нет, бабушка просто не знает этого Мойдодырова. Вот домовые — те сразу его раскусили…

После завтрака Лёнька отправился на улицу. Было ещё рано, и как ни хотелось мальчику увидеться с Акимычем, он не решался побеспокоить деда. Лучше он повнимательней обследует бабушкин огород — тоже не последнее занятие.

Несколько грядок, тепличка, участок с помидорами располагались прямо за домом и огораживались плотным забором. Дальше шёл сад, за ним картофельное поле — всё было не загорожено. Раньше Лёнька как-то не обращал на это внимания, а сегодня удивился: от кого же охраняются грядки?

В огород вела калитка с обыкновенной деревянной вертушкой, и это ничего Лёньке не объясняло. А он хотел найти решение огородной загадки, не всё же ему жить чужим умом…

Мальчик обошёл огород кругом, покачал штакетник, потом зашёл внутрь — побродил между грядками, заглянул в тепличку.

Вчера бабушка пропалывала и прореживала морковь, и Лёнька ещё полакомился молоденькой сладкой моркошкой. Бабушка выдёргивала её из земли вместе с сорняками, и после прополки на грядке красовались ровные рядки узорчатой зелени. Бабушка Тоня сказала, что прополка да прорежка нужны для того, чтобы выросли хорошие, крупные овощи.

А вот с огурцами всё наоборот: чем больше они переплетаются, тем лучше. Они, видите ли, тень любят! Зато потом сыскать в этой зелени огурец — дело непростое.

Лёнька пригляделся да и увидел один колючий огурчик среди других только начинающих поспевать пупырышек. Он съел запашистый хрустящий «ёжик» и вспомнил о своей задаче. Мальчик решил взглянуть на неё с другой стороны и пошёл осматривать сад и картошку. В саду он пощипал красную смородину и кислый зеленоватый крыжовник, дотянулся до тёмных вишнёвых бусин…

Наткнувшись на курицу, Лёнька насторожился: наверняка где-то поблизости расхаживает бабушкин петух. Значит, нужно быть начеку, чтобы задира не застал Лёньку врасплох. Забыв про забор, мальчик начал выслеживать своего противника.

В саду петуха не оказалось, и Лёнька стал подкрадываться к картофельным зарослям, откуда доносилось квохтание хохлаток. Тут им было вольготно зарываться в сухую землю борозд и при этом поднимать целые фонтаны пыли. Лёнька насчитал таких фонтанов аж одиннадцать — какой из них принадлежит петуху? А может, хитрюга ведёт себя иначе и не пылит? Но Лёньке и так было ясно, что он тут, в сероватой ворсистой ботве. Где ему ещё быть, если в саду роются всего две курицы, а в огороде их не видно вовсе? Да там забор… Забор! Вот от кого он поставлен — от кур! От кур и проклятого петуха! Обрадовавшись, Лёнька аж подпрыгнул. И тут увидел невдалеке писателя Мойдодырова.

— А, Лёня, здравствуй! — громко крикнул Лев Борисович и даже, сняв свою шапочку, помахал ею.

Лёньке пришлось оставить свой скрадок и подняться навстречу писателю.

— Доброе утро, — несмело поздоровался он.

Один, без Акимыча, мальчик не знал, как ему вести себя с писателем. От этого он некстати покраснел и потупился, однако Лев Борисович ничего не заметил.

— Не просто доброе, а прекрасное утро! — с воодушевлением выразился он, остановившись у края картофельного поля. — Правда, Лёня?

— Правда, — негромко сказал Лёнька и задумался: что бы ещё добавить?

— А у меня сегодня была не менее прекрасная ночь, — признался Лев Борисович. — Я должен тебе сказать, что здесь вообще удивительная атмосфера. Это сразу чувствуется. Но для меня ночь — всегда исключительное время. Догадываешься, почему?

— Нет, — ответил Лёнька, не искушённый в писательских делах.

— Да потому, что по ночам ко мне на свидание является Муза. Ты знаешь, кто это? Вижу, что не знаешь. Это значит, приходит вдохновение и я сажусь за бумагу.

— Вы писали книжку? — догадался Лёнька.

— Ну, о книге говорить пока рано, — сдержанно заметил Лев Борисович. — Я, знаешь ли, суеверный человек. Но так и быть, поведаю тебе о своей мечте. Я действительно собираюсь написать целую книгу сказок. Раньше я сочинял стихи, рассказы для детей. У меня даже повесть есть. Но я ещё никогда не писал сказки. Вот хочу попробовать себя в новом жанре. Что ты на это скажешь?

У Лёньки не было особого мнения, и он ответил:

— Вообще я люблю сказки. Даже больше, чем всё остальное.

— Ну, это вполне объяснимо. Детям сказка необходима так же, как… как, ну, например, молоко, или конфеты, или игрушки…

— Лев Борисович, — спросил Лёнька, — а вы на рыбалку ходили?

Писатель Мойдодыров с недоумением взглянул на мальчика, потом на свой спиннинг.

— Что? Ах, да, ходил… Правда, мне не повезло на первый раз, но я считаю, что главное это не улов, это настроение. Ведь так?

— Так, — признал Лёнька.

— А почему, думаешь, я туда отправился? Вот слушай: ночью я так заработался, что забыл обо всём, и даже о времени. Вдруг вижу — а за окном светает. Понимаешь, всю ночь писал! Ну не ложиться же мне спать, когда такой рассвет. И потом — первое утро в деревне. Я собрался, взял спиннинг и пошёл на речку. И не пожалел нисколько. Я даже вспоминал сегодня слова Фёдора Акимовича о здешних красотах. Тут он, конечно, прав. Кстати, ты не знаешь, как эта речка называется?

— Голубинка, — подсказал Лёнька.

— Да-да, вот именно. Такая чистая, такая первозданная речка. Только маленькая… Или ничего?

Лёнька вспомнил, как сетовал Акимыч на сухое лето.

— В этом году дождей было мало, — объяснил он, — с мая-месяца ни одного дождя. Вот Голубинка и обмелела. А если пройдёт сильный дождь, она поднимется. Мне Акимыч говорил.

— В самом деле?

Лев Борисович с любопытством посмотрел на Лёньку и вдруг спросил:

— А ты, наверное, много интересного тут знаешь, а?

— Нет, — опять смутился мальчик, — я недавно только приехал…

— Ну, всё равно, твой Акимович наверняка рассказывает тебе много разных историй. И потом — вы собираете в лесу чудеса. Я правильно понял?

— Мы не собираем, их нельзя собирать…

— Понимаю, — в раздумье проговорил Лев Борисович и не очень уверенно спросил:

— А со мной ты не поделишься своими… наблюдениями?

Теперь задумался Лёнька. Похоже, Мойдодыров оправдывал его опасения, однако сердиться на него уже не хотелось. Не хотелось и обижать писателя. Но чтобы принять его в их с Акимычем компанию… Если бы дело касалось одного Лёньки, он бы уважил писателя, но что скажет дед Фёдор? Доверит ли он Льву Борисовичу тайны здешних лесов, озёр и полей? Ещё недавно Лёнька сомневался, а сейчас внутренний голос подсказывал ему, что писателю не на что особенно рассчитывать. По крайней мере, в ближайшее время, как и обещал Акимыч.

Мальчик колебался, а писатель Мойдодыров терпеливо ждал, едва ли понимая причину Лёнькиного смятения.

— Ну, послушай, дружок, — наконец заговорил он, — не думай, что я собираюсь выведывать какие-то твои секреты. Но ты ведь можешь сводить меня в лес? За ягодами, например?

— Конечно, могу, — облегчённо вздохнул Лёнька, у которого словно гора свалилась с плеч. — Только я сам ещё…

— Слыхал, слыхал, — улыбнулся Мойдодыров, — не переживай. Мы будем вместе исследовать этот заброшенный край.

Лев Борисович остался доволен их соглашением, да и Лёнька в конце концов почувствовал себя свободно.

— А знаешь, Лёня, — вдруг загорелся писатель, — ведь ты мог бы помочь мне в одном деле. Очень важном деле. Ну как?

— Если у меня получится… А какое дело?

Лев Борисович принял загадочный вид.

— А вот пойдём ко мне и узнаешь. Это дело у меня дома лежит. Пошли?

— Пошли! Ой! — Лёнька споткнулся. — Я бабушке скажу. Вы подождите, я сейчас!

— Жду! — пообещал Лев Борисович ему вслед.

Лёнька не увидел бабушку во дворе и заскочил в избу.

— Ба! Я к писателю пойду! — объявил он с порога.

— Неужто опять в гости пригласил? — спросила бабушка Тоня.

— По делу! — коротко бросил Лёнька и метнулся в сени.

— Погоди! — крикнула бабушка. — Вот возьми, снеси ему молока. Скажи — парное, пускай сразу и пьёт.

Бабушка вручила Лёньке крынку с молоком и отворила дверь во двор.

— Смотри, не разлей, деловой…

Лёнька нашёл писателя на прежнем месте. Подняв голову, Лев Борисович щурился в небо, где уже высоко стояло солнце, изрядно припекая землю.

— Жарко становится, — сказал Лев Борисович, — а на небе ни облачка. Ты говоришь, сухое лето?

— Вам бабушка молока передала! — выпалил Лёнька. — Его надо пить сразу.

Писатель рассмеялся:

— Твоя бабушка, наверное, не хотела сказать, чтобы я пил молоко в огороде. Большое спасибо, я выпью дома. Понеси, если тебе не трудно.

Они пошли к дому с мезонином по задам улицы. Следом за бабушкиным участком с ровными рядками картошки лежал настоящий пустырь. Уже ничто не напоминало о том, что эту землю обрабатывали человеческие руки. Здесь хозяйничали лопухи, лебеда и крапива, вымахавшие в рост на приволье. За пустырём виднелся бывший сад, где рядом со старыми деревьями тянулась вверх молодая фруктовая поросль, выискивая и себе место под солнцем. Среди этих зарослей развалившийся дом казался просто невысоким холмиком, и было трудно поверить, что когда-то здесь жили люди.

Писатель Мойдодыров оглядел мёртвую усадьбу и обратился к Лёньке:

— Сколько здесь таких дворов! Прямо ужас берёт. Не понимаю, как можно жить в такой деревне, которая на глазах рассыпается в прах!

— А вы, Лев Борисович?

— Что я?

— Вы ведь тоже будете тут жить…

— Ну уж нет. Я городской человек и жить тут не буду. На своей даче я буду отдыхать, а это разные вещи. Нет, я, конечно, понимаю этих стариков… С одной стороны понимаю. Воспоминания детства и дальше всё такое же… Но как можно привязывать себя к этим развалинам только потому, что ты здесь родился? Ясно, что эта деревня обречена. Хорошо, если тут будут жить дачники, вот такие, как я. Они ещё смогут что-то сделать. А что сможет, к примеру, твоя бабушка?

Лёнька молчал. Он опять, так же, как и вчера, почувствовал острую обиду. Не на писателя, который, как это ни странно, снова умудрился быть правым. Лёньку обижала сама эта правда, безжалостная и горькая, которой противилось его сердце.

А Лев Борисович уже смотрел в другую сторону, где открывался совсем иной, светлый и жизнерадостный пейзаж. Там, за цветущим лугом, огородившись живым ивовым плетнём, неспешно текла Голубинка, несла вдаль свои невеликие воды — тихая, задумчивая речка.

— Нет, всё-таки красивые места, — заговорил снова Лев Борисович. — Я когда сегодня к речке пришёл, солнце только поднималось. Вот это зрелище! Мне вдруг показалось, что я остался один на всей земле. Понимаешь, никого нет, только я и солнце! Мне даже страшно стало… Ну, потом я, конечно, пришёл в себя, забросил спиннинг. Только мне не повезло. Слушай, а может, здесь вообще рыбы нет, а? Что тебе Акимович говорил?

— Есть тут рыба, — сказал Лёнька. — Плотва, окуни, пескари.

— Ага, я и сам думал, почему ей тут не быть? Вроде самое подходящее место. Просто не повезло, ничего страшного. Хотя, знаешь ли, когда не клюёт, то и рыбачить неинтересно. Я с полчаса так посидел да и задремал. Тут ещё солнышко пригрело… Так что я сегодня спал на свежем воздухе. Ну вот, а это уже мои владения.

Владения писателя Мойдодырова делились на дом с мезонином, отделанный с иголочки, и всё остальное, то есть приусадебный участок, на который по всем флангам победно наступали сорняки.

— Как это всё привести в порядок? — пожаловался Лев Борисович. — С домом было столько мороки, а ещё огород… Ну, ладно, проходи.

Писатель вынул из кармана связку ключей и открыл входную дверь.

— Давай наверх, — велел он, и Лёнька поднялся в знакомую уже комнату.

Со вчерашнего дня комната в мезонине заметно преобразилась. Письменный стол писателя был завален бумагой, книгами и карандашами. Даже на диване лежали бумажные листы. Теперь только кожаное кресло оставалось свободным.

Кроме всего прочего, в комнате появился портрет, который показался Лёньке знакомым. Мальчик стал вспоминать портреты писателей, висевшие в его классе над школьной доской. Но ни один из них не походил на изображение молодого человека с пушистой бородкой и ясным взглядом, курившего длинную трубку.

Хозяин дома перехватил Лёнькин взгляд и широко улыбнулся:

— Что, не узнаёшь?

— Так это вы?! — поразился Лёнька.

Лев Борисович утвердительно кивнул, продолжая улыбаться.

— Это я в литературном институте, двенадцать лет назад. Хорошее было время, — мечтательно проговорил он.

Лёнька во все глаза смотрел на писателя. Он вдруг на самом деле увидел сильное его сходство с портретом. Это сходство проявилось, когда Лев Борисович вспомнил «хорошее время». На какое-то мгновение его лицо словно разгладилось, очистилось от отражавшейся на нём суеты мыслей и желаний. Глаза смотрели спокойно и вдумчиво, и на губах появилась лёгкая, немного застенчивая улыбка…

Однако таким Лев Борисович оставался недолго. Уже через несколько секунд он очнулся от воспоминаний, и к нему вернулось его прежнее лицо.

— Да, брат, что значит молодость! Кажется, что ты всегда будешь и красивым, и сильным, и талантливым… У тебя это ещё впереди. А у меня уже в прошлом. Зато в настоящем — лысина, одышка и череда несбывшихся надежд.

Лёнька сделал вывод, что писатель досадует на эти двенадцать лет, так сильно изменивших его. Впрочем, и досада Мойдодырова была недолгой.

— И всё-таки некоторые мечты сбываются.

Лев Борисович собрал с дивана листы и, глядя на них, пояснил:

— Например, я мечтал стать писателем. И стал, как видишь, хотя это было нелегко.

— Лев Борисович, а где же ваше дело? — поинтересовался Лёнька. Он уже осмотрел комнату Мойдодырова и не увидел ничего, что требовало бы его помощи.

Лев Борисович аккуратно пролистал свою рукопись.

— Да вот же, у меня в руках.

Лёнька вытянул шею:

— Это что?

— Это сказка, которую я сегодня написал. Я же тебе говорил, как это случилось. Наступила такая чудесная деревенская ночь! Я раньше ничего подобного не видел, разве что читал об этом. Но читать одно, а самому увидеть — совсем другое. Верно?

— Верно! — воскликнул Лёнька, заражаясь восторгом писателя. — А вы лягушек слыхали? Их тут должно быть здорово слышно!

— Ещё как слыхал! — обрадовался Лев Борисович. — Я всё думал, где это они так орут? Неужели на речке?

— Да нет, это у Акимыча в саду пруд есть. Там они и живут.

— Вот чудеса! — не мог успокоиться писатель. — Значит, это в пруду? Постой, а зачем ему в саду пруд?

— Для красоты!

— Гм, вот чудной старик… Так это они всю ночь горланят у него под ухом?

— Ну да… А вам разве не понравилось?

— Как бы тебе сказать, — озадачился писатель. — Сначала, конечно, понравилось, и я с интересом послушал. Но понимаешь, послушал полчаса. А Фёдор Акимович слушает это каждую ночь. Тебе не кажется это странным?

— Не кажется, — набычился Лёнька. — Что тут странного, что лягушки поют?

Писатель Мойдодыров вздохнул.

— Ну, хорошо, пускай не странно. Пускай это самая естественная вещь на свете. Но видишь ли, вот мне, например, чтобы работать творчески, нужна тишина. То есть абсолютная тишина. И я был вынужден закрыть окно. Ещё и комары налетели, проклятые…

Последнее воспоминание расстроило Мойдодырова, и он обиженно замолчал, а Лёнька подумал, что нелегко им будет путешествовать вдвоём.

Тем временем Лев Борисович снова обратил внимание на исписанные листы и взбодрился.

— Лёня, — примирительно сказал он, — мы с тобой отвлеклись немного, а ведь у меня к тебе в самом деле большая просьба. Я, как видишь, сочинил сказку и хотел бы услышать твоё мнение.

— А зачем? — не понял Лёнька.

— Объясняю. Мне эту мысль вчера подсказал Фёдор Акимович. То есть сначала читать написанное детям, а потом уже печатать. А вдруг им что-то не понравится, что-то нужно переделать? По-моему, это полезно.

— Значит, если мне не понравится, вы будете переделывать? — недоверчиво спросил Лёнька.

— Вот именно! Ведь это сказка для детей, таких, как ты… Ну, поможешь мне?

— Хорошо, — Лёнька поудобнее уселся в кресло. — Читайте, Лев Борисович.

Писатель Мойдодыров выискал на своём столе очки, одел их и торжественно прочитал:

— Сказка про то, как мужик домового перехитрил.

— Домового? — встрепенулся Лёнька.

— Да, домового. А ты что, не слыхал про домовых?

Лёнька сидел как на иголках.

— Неужто не слыхал?

— Слыхал, — прошептал мальчик. — Немножко…

Лев Борисович посмотрел на него через очки.

— Не совсем обычный персонаж, правда? Я, честно говоря, не предполагал писать о домовом. Но эта тема как-то сама пришла ко мне, и я ухватился за неё. Ведь домовой, Лёня, это герой многих народных фантазий, а я хотел написать сказку в таком старинном народном духе. Ну, слушай.

…В давнее время жил в одном селе мужик. Собрался он ставить себе новый дом. Был этот мужик работящий да смекалистый и построил такой дом, какого не было во всём селе. И большой, и светлый, и крепкий. Стал мужик в новом доме жить-поживать, но не долго радовался. Был в том селе у одного бедняка домовой, жил в тёмной избушке и по ночам выл волком от горя. Вот прознал он про новый дом и думает: «Не стану я больше жить в хибаре, а переберусь в хоромы и там заживу». Решил так и переселился в новый дом. И так ему там понравилось, что вскоре задумал домовой своих хозяев из дому выжить и самому в нём остаться.

— Лев Борисович! — с тревогой перебил Лёнька.

— Погоди, — отмахнулся писатель, — сейчас самое интересное будет. Так… ага, самому в нём остаться. Принялся он по ночам хозяев пугать. То начнет выть, то мяукать, как кошка, то по чердаку ходить. А потом и вовсе стал хозяев душить. Только те заснут, он уже тут как тут. Прыгнет на грудь и давай…

— Неправда! — гневно перебил Лёнька. — Всё это неправда!

Писатель Мойдодыров был так удивлён, что некоторое время не мог произнести ни слова.

— То есть как это… неправда? — наконец тихо спросил он.

— Всё у вас неправда! — изменившимся голосом повторял Лёнька. — Что домовой старый дом оставил и хозяев бросил, что новых хозяев пугал и душил…

— Но позволь, ведь это сказка, — напомнил обескураженный писатель. — А всякая сказка это неправда, как ты говоришь. А вернее — выдумка, фантазия…

— Зачем же вы выдумываете про злых домовых? — упрямо твердил Лёнька. — Вы что, видели злого домового?

Лев Борисович развёл руками.

— А что, кто-то вообще видел домового? Очень любопытно. Может быть, ты видел?

Лёнька молчал, уставившись в пол. Писатель Мойдодыров отложил на диван свою страшную сказку.

— Дорогой мальчик, — ласково проговорил он, — наверное, ты просто не готов слушать эту вещь. Возможно, это сказка для детей более старшего возраста. Ну, не будем спорить, успокойся. Сейчас я принесу тебе конфет…

— Я не хочу, — отказался Лёнька и встал с кресла. — Я домой пойду.

— Ладно, — не возражал Лев Борисович. — Но мы с тобой по-прежнему остаёмся друзьями. Тебе ведь не за что обижаться на меня, да?

— Да, — ответил Лёнька и, отворив дверь, захлопал сандалиями по лестнице.

«Никогда больше не приду сюда, — повторял он про себя, покидая дом с мезонином. — Не приду ни за что!»

Умей Лёнька угадывать будущее, как домовые, он не сказал бы так, потому что следующий визит к писателю ожидал его очень и очень скоро.

Далее...

К оглавлению | На главную